Портвейн в восьмидесятом

Восьмидесятый год прошлого столетия. Июль месяц. Украинский городок средней провинциальности, примостившийся на берегу Днепра. За тысячу километров от него, в Москве гремела олимпиада, заставляя прилипать к телевизорам миллионы людей. А в перерывах между репортажами с соревнований с экранов телевизоров неслось:

Ах, Арлекино, Арлекино
Надо быть смешным для всех

На эстрадном небосклоне стремительно восходила новая мега-звезда − Алла Пугачева. А с «кассетников» всякого уважающего себя пацана хрипел Высоцкий:

Где мои семнадцать лет?
На Большом Каретном!
Где мой черный пистолет?
На Большом Каретном!

Самый пик застоя! Дорогой Леонид Ильич Брежнев уже гнулся под грудой всяческих наград, навешанных на его пиджак. Страна и весь мир потешались над его сиськами-масиськами, при попытке произнести слово «систематический». А в Афгане гибли наши ребята. Но система еще жила и мертвой хваткой держала пульс на всем. Шприцы от наркотиков в подъезде? Вино и водка в детские руки? Помилуйте! Не дай бог о чем-то подобном узнает Москва, и председатель горкома вместе с начальником городского отделения милиции полетят со своих мест, обгоняя звук собственного визга!

Нас было трое друганов-девятиклассников: Витька Кушнаренко, Жэка Коняев и я, ваш покорный слуга. Нет, золотыми мальчиками нас назвать нельзя было даже при очень большой фантазии, но из интеллигентных семей − да. У меня и у Витьки родители работали инженерами на заводе, а Жэка – из семьи потомственных врачей.
В тот день мы условились, как обычно, вечером встретиться в детском садике, побренчать на гитаре − Витьке родители купили этот инструмент, и мы дружно его осваивали. В восемь вечера я и Витька были на месте. Жэка что-то запаздывал. Но вот появился и он с непонятно зачем взятой спортивной сумкой в левой руке.

− Что, Светочка Кузнецова, наконец, на тебя обратила внимание?! Так надо цветы, а не…
− Высоцкий умер, − рассекло воздух, враз отсекая все смешки, − нам дядя только что позвонил из Москвы…

Через двадцать лет, случайно мы с Женей Коняевым встретимся в аэропорту Франкфурта-на-Майне. Он летел транзитом из Америки, где давно и благополучно жил, на какой-то медицинский симпозиум в Дубаи. А я возвращался из командировки домой из Вьетнама. Мы сели за столик в кафешке, чтобы через полчаса разлететься вновь на двадцать лет, а может быть уже навсегда. А тогда мы помянули Витю Кушнаренко, погибшего в восемьдесят третьем в Афгане, помянули и Высоцкого. Как тогда, в восьмидесятом…

Мы пили тогда в первый раз. Портвейн «777» или по-народному «Три топора» за два двадцать, который Жэка стащил из дома и принес в сумке в садик, с непривычки жег язык и горло. Мы пили из горла, делая неумелые глотки…

− За Володю Высоцкого − тихо произнес Витек…
А потом мы долго играли песни народного барда, стараясь не показывать друг другу наворачивающиеся на глаза слезы:

Чуть помедленнее кони, чуть помедленнее!
Умоляю вас вскачь не лететь!
Но что-то кони мне достались привередливые:
Коль дожить не успел, так хотя бы допеть!